Я сижу на очень удобном стуле, очень прочном. Казалось, что его вырастили из камня специально для того дня и часа, когда я прийду и сяду. И вот этот час настал.
- Ты не пройдёшь туда.
Хозяин, подобный горе, сидит напротив, положив могучую руку на стол. Светлые волосы, усы и борода были аккуратно уложены, по спокойному, доброму лицу было видно, что если он горам и не сын, то уж точно старший брат. Он смотрел на меня взглядом человека, который смотрит далеко за горизонт. Под таким взглядом казалось, что сам он сидит не тут, а немыслимо возвышается где-то над той самой линией, разделяющей небо и землю. Эта иллюзия слегка выбила меня из потока дел, но я был умелым пловцом в этом русле.
- Пройду. Пройдууу...
Я говорю тихо, нараспев. Я улыбаюсь глазами. Я говорю и при этом медленно, слегка похлапываю себя по ногам, как раз там, где две кобуры с оружием. Арсенал на мне способен уничтожить небольшую армию. Или даже большую. Возможно, огромную. Эта мысль вселяет вселенское спокойствие - когда ты сидишь на стуле, который стал частью тебя, с оружием, которое стало частью тебя, и все это ограждает тебя от того, что тебе неугодно. На многие-многие тысячи миль... Это надо пережить. Ты не просто становишься частью мира, а вселенная становится частью тебя. Я похлапываю ладошками по кобурам, как будто успокаиваю двух огромных ротвеллеров, сидящих по обе стороны от меня: ну-ну, спокойно, не надо рычать, дядя шутит...
Но псу горы не испугать. Хозяин всё так же смотрит на меня, точку на линии горизонта. А передо мной всё та же скала в полнеба.
- Нет, не пройдёшь. Да и недолго ждать осталось... они расколют землю...
Это было сказано так, как будто речь о клубнике в саду, которая вот-вот созреет, и неплохо бы спуститься в погребок, достать кувшинчик с молоком да сахарку из кладовочки - скоро будем есть вкусную, сочную ягодку, вечерком, в тени деревьев, смотреть на закат и говорить о чём-то вечном и неважном, под лёгкий шелест листьев и стрекот цикад. Смотреть, как тени, спасаясь от солнца, ползут меж трав на восток, тщетно стараясь обогнать друг друга.
"Они расколют землю...". Я ещё не знаю. Я ещё не знаю того, что несколькими днями позже я вернусь в этот момент, и всё будет совсем не так, как сейчас. Я пойму, что если бы я понял это сразу, я бы мог спастись. Ротвеллеры с обеих сторон посмотрят на меня грустным, преданным взглядом, и их металлически спокойный голос завершит их существование навеки: "прости, хозяин...". И я останусь один. Я останусь ноль. Но всё это потом. Сейчас только маленькое сомнение, брошеное зёрнышком в землю времени, поливаемое жизнью оно вырастет в исполинское древо истины и правды, которое я, и впрямь - не смогу обойти.
Хозяин смотрит в окно, скоро вечер. Он улыбается и вновь обращается ко мне, расставляя слова, словно фигуры на шахматной доске:
- Что же. Клубника поспела, пожалуй. Пойду за молоком, полакомимся сегодня вечером.
- Ты не пройдёшь туда.
Хозяин, подобный горе, сидит напротив, положив могучую руку на стол. Светлые волосы, усы и борода были аккуратно уложены, по спокойному, доброму лицу было видно, что если он горам и не сын, то уж точно старший брат. Он смотрел на меня взглядом человека, который смотрит далеко за горизонт. Под таким взглядом казалось, что сам он сидит не тут, а немыслимо возвышается где-то над той самой линией, разделяющей небо и землю. Эта иллюзия слегка выбила меня из потока дел, но я был умелым пловцом в этом русле.
- Пройду. Пройдууу...
Я говорю тихо, нараспев. Я улыбаюсь глазами. Я говорю и при этом медленно, слегка похлапываю себя по ногам, как раз там, где две кобуры с оружием. Арсенал на мне способен уничтожить небольшую армию. Или даже большую. Возможно, огромную. Эта мысль вселяет вселенское спокойствие - когда ты сидишь на стуле, который стал частью тебя, с оружием, которое стало частью тебя, и все это ограждает тебя от того, что тебе неугодно. На многие-многие тысячи миль... Это надо пережить. Ты не просто становишься частью мира, а вселенная становится частью тебя. Я похлапываю ладошками по кобурам, как будто успокаиваю двух огромных ротвеллеров, сидящих по обе стороны от меня: ну-ну, спокойно, не надо рычать, дядя шутит...
Но псу горы не испугать. Хозяин всё так же смотрит на меня, точку на линии горизонта. А передо мной всё та же скала в полнеба.
- Нет, не пройдёшь. Да и недолго ждать осталось... они расколют землю...
Это было сказано так, как будто речь о клубнике в саду, которая вот-вот созреет, и неплохо бы спуститься в погребок, достать кувшинчик с молоком да сахарку из кладовочки - скоро будем есть вкусную, сочную ягодку, вечерком, в тени деревьев, смотреть на закат и говорить о чём-то вечном и неважном, под лёгкий шелест листьев и стрекот цикад. Смотреть, как тени, спасаясь от солнца, ползут меж трав на восток, тщетно стараясь обогнать друг друга.
"Они расколют землю...". Я ещё не знаю. Я ещё не знаю того, что несколькими днями позже я вернусь в этот момент, и всё будет совсем не так, как сейчас. Я пойму, что если бы я понял это сразу, я бы мог спастись. Ротвеллеры с обеих сторон посмотрят на меня грустным, преданным взглядом, и их металлически спокойный голос завершит их существование навеки: "прости, хозяин...". И я останусь один. Я останусь ноль. Но всё это потом. Сейчас только маленькое сомнение, брошеное зёрнышком в землю времени, поливаемое жизнью оно вырастет в исполинское древо истины и правды, которое я, и впрямь - не смогу обойти.
Хозяин смотрит в окно, скоро вечер. Он улыбается и вновь обращается ко мне, расставляя слова, словно фигуры на шахматной доске:
- Что же. Клубника поспела, пожалуй. Пойду за молоком, полакомимся сегодня вечером.